Введение — «Что же только что произошло?» (Зияуддин Сардар): Очерчивается современный глобальный кризис, характеризующийся ускорением процессов, крахом традиционных институтов и появлением эпохи постистины. Автор вводит понятие постпривычного времени как промежуточного состояния между уходящими ортодоксиями и еще не сформировавшимся будущим.

Раздел «Истоки и теории» — «Наука постпривычной эпохи» (С. О. Фунтович и Дж. Р. Равец): Описывается концептуальная рамка постпривычной науки, применяемая в условиях, когда факты сомнительны, ценности спорны, ставки высоки, а решения неотложны. Авторы обосновывают необходимость создания «расширенного коллегиального сообщества» для оценки качества научных решений.

Раздел «Истоки и теории» — «Добро пожаловать в постпривычное время» (Зияуддин Сардар): Раскрываются три ключевые силы постпривычного времени: комплексность, хаос и противоречия. Автор анализирует упадки концепций прогресса, модернизации и эффективности, призывая к этическому воображению и добродетелям скромности и смирения.

Раздел «Истоки и теории» — «Еще раз о постпривычном времени» (Зияуддин Сардар): Автор отвечает на критику концепции постпривычного времени, подробно разбирает понятие «расширенного настоящего», три вида невежества и трансформацию социальной реальности под влиянием цифровых технологий, больших данных и климатического хаоса.

Раздел «Методы и вопросы» — ««Три завтра» постпривычного времени» (Зияуддин Сардар и Джон Суини): Представляется авторский метод форсайта «Три завтра» (расширенное настоящее, знакомое будущее, немысленное будущее). Авторы вводят «зверинец постпривычных возможностей»: черных слонов, черных лебедей и черных медуз.

Раздел «Методы и вопросы» — «Заразительное подключение: иллюстрация «трех завтра»» (Джон А. Суини): На примере массовых психогенных расстройств и феномена «всемирной паутины» демонстрируется аффективное воздействие цифровых технологий и применяется методология «Три завтра» для анализа нейросоматических угроз будущего.

Раздел «Методы и вопросы» — «Невежество, неопределенность и «А что, если?»» (Джером Равец): Анализируется смена научных парадигм от поиска простых истин к управлению неопределенностью. Автор предлагает наводящий вопрос «А что, если?» как инструмент реализации принципа предосторожности и развития постпривычной науки.

Раздел «Методы и вопросы» — ««Здесь обитают драконы»: исследуя “непознанное неизвестное”» (Шрин Элахи): Исследуются зоны глубокой неопределенности («здесь обитают драконы»), которые игнорируются классическим менеджментом рисков из-за психологических, институциональных и сциентистских барьеров. Предлагаются пути их интеграции через сценарное планирование.

Раздел «Пространство и время» — «Постпривычные артефакты» (Зияуддин Сардар): Проводится сравнительный анализ четырех периодов современности (классика, модерн, постмодерн, постпривычность) по ключевым категориям: истина, идентичность, наука, экономика, политика, медиа и культура.

Раздел «Пространство и время» — «Глобальное постраннение» (Джон А. Суини): Рассматривается феномен «постраннения» (weirding) в условиях климатического кризиса эпохи антропоцена и технопоцена. Автор доказывает невозможность возврата к прежней стабильности в условиях усложнения биосферных и социальных систем.

Раздел «Пространство и время» — «Отношения Восток — Запад в постпривычное время» (Зияуддин Сардар): Критикуется бинарная логика Киплинга и Хантингтона. Автор показывает размытие границ между Востоком и Западом в глобализированном мире и необходимость преодоления монополии на истину через равенство и консенсус.

Раздел «Пространство и время» — «Противоречия Европейского Союза» (Джорди Серра): Анализируются внутренние системные противоречия ЕС, вызванные приоритетом интересов капитала над интересами граждан, финансовым кризисом, экономией и миграционными процессами, ставящими под угрозу сам проект интеграции.

Раздел «Пространство и время» — «Постпривычная Америка в кино» (С. Скотт Джордан): На примере фильмов «Американский снайпер» и «Выживший» исследуется отражение тревог, кризиса идентичности, системного насилия и взаимодействия с глубокой неопределенностью в современном американском кинематографе.

Раздел «Пространство и время» — «Постпривычное правление» (Джорди Серра): Рассматривается трансформация государственного управления. Автор доказывает, что линейные методы контроля не работают в комплексной среде, и предлагает принципы гетерархии, расширенного участия и этической ориентированности.

Раздел «Пространство и время» — «Постпривычная Япония» (С. Скотт Джордан): Анализируется исторический опыт Японии по адаптации к частым сменам парадигм, слиянию традиций и новаций, а также ее способность лавировать в условиях хаоса, комплексности и глобальной неопределенности.

Раздел «Пространство и время» — «Ближний Восток в постпривычное время» (Зияуддин Сардар): Анализируются последствия «арабской весны», дестабилизация региона, сектантские конфликты и неспособность традиционных религиозно-авторитарных моделей справиться с комплексностью современной социальной и сетевой реальности.

Раздел «Жизнь и работа» — «Игра религиозных престолов» (С. Скотт Джордан): На примере сериала «Игра престолов» и реальных религиозно-политических движений исследуется возвращение религии в центр публичной сферы, рост фундаментализма и индивидуализация верований под влиянием социальных сетей.

Раздел «Жизнь и работа» — «Перспективы будущего ислама в постпривычное время» (Зияуддин Сардар): Рассматривается отсутствие футурологического дискурса в исламском мире. Автор доказывает необходимость активизации иджтихада, реформирования шариата на основе макасид и перехода к плюралистическому, открытому видению будущего.

Раздел «Жизнь и работа» — «Наука и ученые в постпривычную эпоху» (Джером Р. Равец): Исследуется историческая эволюция научной деятельности от «малой» к «большой» и постпривычной науке, изменения в институтах публикации, интеллектуальной собственности, экспертной оценки и общественном восприятии науки.

Раздел «Жизнь и работа» — «Творчество и лидерство в постпривычное время» (Альфонсо Монтуори и Габриэль Доннелли): Анализируется переход от модели «героя-одиночки» к сетевому, распределенному и реляционному творчеству и лидерству, необходимому для решения комплексных проблем современности.

Раздел «Об авторах»: Содержит биографические справки об авторах статей хрестоматии — ведущих исследователях в области постпривычной науки, форсайта, философии и социальных наук.

Раздел «Слова благодарности»: Приводится информация о первоначальных публикациях статей, вошедших в сборник, и выражается признательность журналам и издательствам за предоставленные права.

«Хрестоматия постпривычного времени» представляет собой фундаментальное академическое издание, систематизирующее многолетние исследования в области теории постпривычного времени (Postnormal Times, PNT) и постпривычной науки (Postnormal Science, PNS). Сборник, составленный и отредактированный Зияуддином Сардаром, объединяет ключевые работы ведущих мыслителей, футурологов и философов науки, раскрывающих характер тектонических сдвигов в современном обществе, институтах, политике и научном знании.

Структурно книга состоит из пяти содержательных блоков: «Введение», «Истоки и теории», «Методы и вопросы», «Пространство и время» и «Жизнь и работа», дополненных биографическими сведениями об авторах и разделом благодарностей. Каждая часть последовательно раскрывает концептуальные основания, методологический инструментарий и конкретные сферы проявления постпривычных динамик.

Центральный тезис хрестоматии заключается в том, что человечество вступило в уникальный исторический период — «постпривычное время». Это промежуточное, транзитное состояние, когда старые ортодоксии, доминировавшие в эпоху Модерна и Постмодерна (концепции непрерывного экономического роста, линейного прогресса, технологической эффективности, традиционного государственного контроля), окончательно доказали свою нежизнеспособность, а новые нормы, ценности и структуры еще не успели сформироваться. В результате мир оказался в ситуации глубокой нестабильности, где «все связано со всем», изменения происходят с небывалой скоростью и одновременно в множестве систем, а привычные способы решения проблем порождают лишь новые, еще более масштабные кризисы.

В теоретической части книги (работы С. Фунтовича, Дж. Равеца и З. Сардара) обосновывается, что главными движущими силами постпривычной эпохи выступает триада КХП: Комплексность (Complexity), Хаос (Chaos) и Противоречия (Contradictions). Комплексность указывает на нелинейный характер переплетенных глобальных систем (экологических, финансовых, цифровых, социальных), в которых невозможно изолировать отдельную проблему без учета ее связей с целым. Хаос проявляется в том, что малые локальные возмущения могут вызывать мгновенный глобальный резонанс и цепные реакции с положительной обратной связью (эффект бабочки). Противоречия возникают из столкновения непримиримых ценностей, интересов и мировоззрений, где традиционная бинарная аристотелевская логика («истина/ложь», «правильно/неправильно») больше не работает.

Критическим следствием взаимодействия КХП является эскалация неопределенности и невежества. Авторы показывают, что в постпривычном мире неизвестность не может быть сведена к просчитываемым рискам. Сардар и Равец выделяют три уровня невежества: простое (отсутствие информации, которое восполняется исследованиями), преодолимое (незнание того, что проявится только в будущем, например, побочных эффектов новых технологий) и непобедимое/глубинное («неведомое неизвестное», обусловленное ограничениями самой существующей парадигмы мышления).

В методическом блоке под редакцией Сардара, Суини, Равеца и Элахи предлагаются новые инструменты форсайта, адаптированные к условиям PNT. В центре внимания находится метод «Три завтра» (3З), который делит горизонт будущего на: 1) «расширенное настоящее» (ближайшие 10–15 лет, где доминируют укоренившиеся тренды и «черные слоны» — очевидные гигантские проблемы, которые общество предпочитает игнорировать); 2) «знакомое будущее» (горизонт 15–20 лет, проецируемый образами массовой культуры и фантастики, где обитают «черные лебеди» — неожиданные высокоамплитудные события); 3) «немыслимое будущее» (горизонт чистой возможности за пределами 20 лет, характеризующийся «черными медузами» — бытовыми или малыми явлениями, быстро перерастающими в хаотический системный коллапс). В качестве ключевого принципа навигации предлагается переход от монолога и диалога к «полилогу» — созданию открытых пространств, где разнородные группы участников (включая неспециалистов) вырабатывают совместные решения.

Разделы «Пространство и время» и «Жизнь и работа» демонстрируют применимость теории PNT к анализу конкретных геополитических, социальных и культурных процессов. Авторы (Серра, Джордан, Суини, Монтуори, Доннелли) разбирают кризис Европейского Союза, трансформацию государственного управления, эволюцию американского кинематографа, исторический опыт Японии по смене парадигм, тупики развития Ближнего Востока после «арабской весны», глобальное возвращение религиозного фундаментализма, а также системные сдвиги в самой структуре науки, концепциях лидерства и индивидуального/коллективного творчества.

Книга делает вывод, что единственным способом выживания в постпривычном мире является отказ от иллюзии тотального контроля и механистического управления. Человечеству необходимо развить «этическое воображение», опирающееся на классические добродетели: скромность, смирение, ответственность, готовность к компромиссу и признание ценности культурного и интеллектуального разнообразия.

Введение — «Что же только что произошло?» (Зияуддин Сардар)
Вводная статья Зияуддина Сардара задает рамку всего сборника, фиксируя беспрецедентную плотность и одновременно происходящий характер глобальных кризисов начала XXI века. Начиная с цитаты из фильма «Денежный монстр», иллюстрирующей дематериализацию финансов и ускорение рынков, автор переходит к анализу событий 2016 года: кризису беженцев, массовым перестрелкам, попытке переворота в Турции, Брэкситу, избранию Дональда Трампа и росту популизма в Европе. Сардар указывает, что включение Оксфордским словарем слова «постправда» (post-truth) и словарем Merriam-Webster слова «сюрреалистично» в качестве слов года — это не случайность, а показатель жизни общества в мире постистины, где сфабрикованные заявления и эмоции вытесняют объективные факты и научные доказательства.
Автор подчеркивает, что происходящие сдвиги нельзя объяснить в рамках отдельных дисциплин. Опираясь на работы Зигмунта Баумана о «текучей современности», Амори Ловинса о «глобальном постраннении», Томаса Фридмана и Адама Кертиса о «гипернормализации», Сардар указывает, что все они описывают отдельные части одного «слона». Чтобы увидеть картину целиком, необходимо признать, что мы потеряли веру в привычные, ортодоксальные институты. Политика стала прерогативой богатых элит, свободный рынок увеличивает неравенство, а концепция прав человека оспаривается развивающимися державами. Мы вступили в «постпривычное время» — промежуточный период, когда старые правила умирают, новые еще не родились, а происходящее кажется лишенным смысла.
Далее Сардар раскрывает структуру «Хрестоматии», состоящей из четырех основных содержательных блоков («Истоки и теория», «Методы и вопросы», «Пространство и время», «Жизнь и работа»), и кратко аннотирует вошедшие в них статьи. Он объясняет концепт КХП (Комплексность, Хаос, Противоречия), демонстрируя, как взаимосвязанность систем порождает нелинейные хаотические эффекты, и вводит понятие «полилога» Юлии Кристевой как необходимой альтернативы исчерпавшему себя традиционному диалогу.

Раздел «Истоки и теории» — «Наука постпривычной эпохи» (Сильвио О. Фунтович и Джером Р. Равец)
Статья С. Фунтовича и Дж. Равеца 1993 года является основополагающим текстом, сформировавшим концепцию «постпривычной науки» (Post-Normal Science, PNS). Авторы начинают с исторического анализа роли науки: если на протяжении столетий она воспринималась как марш уверенности и инструмент покорения природы, то сегодня она призвана исправлять патологии самой промышленной системы. Редукционистский подход, расщепляющий системы на мелкие элементы, уступает место системному и гуманистическому взгляду. В современных условиях преодолевается традиционная дихотомия между фактами и ценностями, а также между знанием и невежеством.
Фунтович и Равец формулируют знаменитое определение: наука становится постпривычной тогда, когда «факты сомнительны, ценности спорны, ставки высоки, а решения неотложны». Авторы предлагают графическую схему стратегий решения проблем, где по оси X отложена системная неопределенность, а по оси Y — цена решения (внешние функции и ставки). Диаграмма делится на три зоны:
1. Прикладная наука (Applied Science): низкая неопределенность и низкая цена решений. Здесь работают стандартные технические процедуры и традиционное решение «головоломок» по Куну.
2. Профессиональный консалтинг (Professional Consultancy): средний уровень неопределенности и цены решений. Здесь технический уровень недостаточен, требуются личные профессиональные суждения и учитываются риски (напр., медицина, инженерия).
3. Постпривычная наука (Post-Normal Science): высокая системная неопределенность и высокая цена решений, отражающая конфликт целей заинтересованных сторон (напр., глобальное изменение климата, экологические катастрофы).
Для постпривычной науки традиционная рецензируемая экспертная оценка (peer review) оказывается неадекватной. Авторы обосновывают необходимость формирования «расширенного коллегиального сообщества» (extended peer community), включающего не только сертифицированных ученых, но и всех заинтересованных граждан, журналистов, юристов и активистов, которые приносят «расширенные факты» (местный опыт, неофициальные данные). Это означает демократизацию науки, необходимую для эффективного управления экологическими и социальными рисками.

Раздел «Истоки и теории» — «Добро пожаловать в постпривычное время» (Зияуддин Сардар)
В этой ключевой работе 2010 года Зияуддин Сардар расширяет концепцию постпривычной науки на общество и культуру в целом, вводя понятие «постпривычного времени» (Postnormal Times, PNT). Автор описывает чувство всеобщей растерянности перед лицом одновременных кризисов: финансового краха 2008 года, изменения климата, пандемий (свиной грипп), энергетического кризиса и терроризма. В привычные времена общество знало, как изолировать проблему и решить ее с помощью академических дисциплин. В постпривычное время привычные нормы и правила вызывают сбои.
Сардар детально разбирает три силы, формирующие PNT:
1. Комплексность (Complexity): результат глобализации и небывалой взаимосвязанности. Проблемы больше не существуют изолированно (напр., вспышка свиного гриппа в мексиканской деревне связана с интенсивным животноводством корпораций, мировыми авиаперевозками и системой здравоохранения). Попытка снизить сложность системы в моделях приводит к неучтенным нелинейным последствиям.
2. Хаос (Chaos): возникает на базе комплексности и сетевой структуры общества. Незначительные изменения в начальных условиях (один твит, забастовка, компьютерный взлом) вызывают цепные реакции и положительную обратную связь (напр., бензиновые протесты дальнобойщиков в Великобритании в 2000 г. или паника на фондовых рынках). Хаос требует осознания индивидуальной и социальной ответственности.
3. Противоречия (Contradictions): естественный продукт антагонистических интересов. Сардар выделяет два главных противоречия современности: а) противоречие перемен (ускорение технологий при квазистатичности социальных институтов и растущем неравенстве); б) противоречие знаний (чем больше информации генерируется, тем более невежественным становится общество, сталкиваясь с «невежеством в кубе»).
Автор доказывает, что концепции «прогресса», «модернизации» и «эффективности» (включая парадокс Джевонса) стали опасными иллюзиями. Единственный путь навигации в PNT — это этический дискурс, опирающийся на добродетели смирения, скромности и ответственности, а также развитие плюралистического воображения.

Раздел «Истоки и теории» — «Еще раз о постпривычном времени» (Зияуддин Сардар)
В статье 2015 года Сардар отвечает на критические замечания (в частности, Р. Капура и С. Коула), высказанные в адрес его концепции, и дальше развивает теорию PNT. Он уточняет понятие «привычного» (normal): это не абсолютная величина, а преобладающий способ существования, делания и знания, рассматриваемый как стандарт. Сегодня базовые аксиомы привычности рушатся, о чем свидетельствуют работы концептуалистов разных школ (от «Антропоцена» П. Крутцена и «Шестого вымирания» Э. Колберт до «Конца привычного» Д. Гэлбрейта).
Сардар отвергает обвинения в европоцентризме или апокалиптичности PNT. Теория PNT нейтральна и рассматривает текущую эпоху как транзитную («расширенное настоящее»), где новое будущее может быть сознательно сформировано. Автор формулирует три уровня невежества:
1. Простое/явное невежество ($Н^1$): отсутствие информации, устранимое обучением и сбором данных.
2. Преодолимое невежество ($Н^2$): осознание того, что мы не знаем сейчас, но сможем узнать только в будущем (напр., долгосрочные последствия ГМО, нанотехнологий, стволовых клеток).
3. Непобедимое/глубинное невежество ($Н^3$): «неведомое неизвестное», лежащее за пределами нашей текущей парадигмы и мышления.
Далее Сардар анализирует проявления PNT в современном мире: хаос Арабской весны и ИГИЛ, манипуляции финансовыми алгоритмами («квантами»), «внезапные аварии» на фондовых рынках, климатический хаос (экстремальные погодные явления, инвазивные виды, нашествие медуз, остановки АЭС), эрозию конфиденциальности и слежку (разоблачения Сноудена), а также радикальную трансформацию биологии человека (3D-печать органов, редактирование генома). В завершение автор формулирует концепцию «быть постпривычным» через отказ от бинарной логики, принятие концепта «постформального рассуждения» Дж. Гидли и развитие креативности.

Раздел «Методы и вопросы» — ««Три завтра» постпривычного времени» (Зияуддин Сардар и Джон Суини)
Авторы рассматривают неприменимость традиционных методов форсайта, прогнозирования и моделирования в условиях постпривычного времени. Традиционные сценарии стремятся устранить сложность и создать иллюзию определенности, работая в основном с «достоверным» (plausible) будущим. Однако в PNT сама вероятность становится нестабильной. Опираясь на Второй закон будущего Джима Дейтора («любая полезная идея о будущем должна казаться нелепой»), Сардар и Суини предлагают метод форсайта «Три завтра» (3З).
Метод видоизменяет традиционный конус будущего и выделяет три взаимосвязанных горизонта:
1. Первое завтра — Расширенное настоящее (Extended Present): горизонт 10–15 лет, где доминируют укоренившиеся тренды и эмпирически наблюдаемые процессы. Здесь преобладает поверхностная неопределенность и простое невежество ($Н^1$). Главным постпривычным явлением выступает «Черный слон» (Black Elephant) — очевидная, предсказанная экспертами огромная проблема, которую общество и политики предпочитают не замечать или выдавать за неожиданность (напр., выбросы CO2).
2. Второе завтра — Знакомое будущее (Familiar Futures): горизонт 15–20 лет, формируемый проецируемыми образами массовой культуры, фантастики и популярной футурологии. Здесь действует неглубокая неопределенность и преодолимое невежество ($Н^2$). Постпривычным феноменом выступает «Черный лебедь» (Black Swan) Н. Талеба — неожиданное высокоамплитудное событие, переформатирующее систему.
3. Третье завтра — Немысленное будущее (Unthought Futures): горизонт за пределами 20 лет, представляющий пространство чистой возможности. Оно характеризуется глубинной неопределенностью и непобедимым невежеством ($Н^3$). Здесь обитают «Черные медузы» (Black Jellyfish) — малые, привычные явления, которые из-за положительной обратной связи и экспоненциального роста вызывают системный хаос и коллапс (напр., размножение медуз, останавливающее ядерные реакторы).
Метод 3З предлагает набор конкретных исследовательских вопросов для каждого горизонта и нацелен на формирование постпривычной политики (3П).

Раздел «Методы и вопросы» — «Заразительное подключение: иллюстрация «трех завтра»» (Джон А. Суини)
Джон Суини демонстрирует практическое применение методологии «Три завтра» на примере исследования аффективного воздействия Всемирной паутины (WWW) и гипотезы «заразительной подключенности». Статья начинается с разбора реального инцидента 2011 года в городке Лерой (штат Нью-Йорк), где у группы школьниц неожиданно возникли тяжелые симптомы синдрома Туретта. Официальный диагноз «массовое психогенное расстройство» (МПР) проявил свою несостоятельность, так как инфекция распространялась не через физический контакт, а через социальные сети (YouTube и Facebook). Суини проводит историческую параллель с Танцевальной чумой 1518 года в Страсбурге, показывая, как психосоциальный и культурный контекст формирует соматические реакции.
Опираясь на теории аффекта Б. Массуми и А. Гэллоуэя, автор доказывает, что сияющие экраны цифровых устройств стали открытым интерфейсом, воздействующим напрямую на мозг и физиологию человека. Далее Суини конструирует три сценария на основе рамки 3З:
- Расширенное настоящее (Черный слон): к 2019 г. детское языковое приложение вызывает у миллионов детей неконтролируемые спазмы и психогенные приступы, провоцируя массовые протесты родителей.
- Знакомое будущее (Черный лебедь): утечка секретного отчета в 2028 г. раскрывает, что технологические компании и военные разрабатывали технологии нейроаффективного манипулирования, которые попали в руки экстремистов.
- Немысленное будущее (Черная медуза): массовая фобия перед электромагнитным излучением и цифровыми аффектами приводит к исходу тысяч семей в сельские лагеря беженцев и созданию антиэлектронных зон безопасности.
Автор заключает, что цифровые вирусные аффекты становятся новым видом нейросоматического оружия, требующим динамичных методов форсайта.

Раздел «Методы и вопросы» — «Невежество, неопределенность и «А что, если?»» (Джером Равец)
Джером Равец анализирует фундаментальную смену парадигмы в философии и практике науки. В современном мире наука перестала быть маршем триумфальных открытий неизвестного; ее главные проблемы сегодня проистекают из вызовов и угроз, созданных самой научно-технической и промышленной системой (выбросы углерода, изменение климата, антропогенные болезни, ксеноэстрогены). Автор цитирует заявление руководителя компании Shell Криса Фея (1996 г.), признавшего, что в сложных экологических вопросах наука не дает простых истин, а лишь детальную оценку сложных рисков.
Равец указывает, что традиционная иерархия наук отдавала приоритет точным, количественным и дедуктивным дисциплинам, вытесняя «мягкие» и неформальные методы. В условиях постпривычной науки эта иерархия рушится. Автор предлагает тройную типологию исследований, основанную на «наводящих вопросах»:
1. Исследование (вопрос «Что / Как?»): касаются субстанции и механического действия (аристотелевские материальные и эффективные причины). Преобладают в традиционной прикладной науке.
2. Проектирование (вопрос «Как / Почему?»): касаются функции, назначения и конструкции артефакта (аристотелевские целевые причины). Преобладают в профессиональном консалтинге.
3. Поиск (вопрос «А что, если?»): этот вопрос становится ведущим в постпривычную эпоху. Он выражает дух исследования неизвестного и осознание угрожающего невежества (напр., «А что, если патогенный агент концентрируется в кормах?», «А что, если искусственные эстрогены попадут в пищевую цепочку?»).
Вопрос «А что, если?» служит основой анализа опасностей (напр., методология HAZOP в химической промышленности) и воплощает принцип предосторожности. Равец доказывает, что этот подход требует привлечения «расширенных фактов» от «расширенного коллегиального сообщества» и ведет к реформе науки.

Раздел «Методы и вопросы» — ««Здесь обитают драконы»: исследуя “непознанное неизвестное”» (Шрин Элахи)
Шрин Элахи исследует проблему игнорирования глубинного невежества и неопределенности в современной практике управления рисками. Статья начинается с метафоры надписи HIC SVNT DRACONES («Здесь обитают драконы») на старинных картах (в частности, Глобусе Ленокса 1500 г.), которой картографы отмечали неизведанные опасные территории. В современном мире «драконы» обитают на периферии институциональных и дисциплинарных границ, в зонах «непознанного неизвестного» (unknown unknowns).
Автор приводит три примера проявления таких зон:
1. Злободневные проблемы (Wicked problems / Messes): запутанные, не имеющие единого определения дилеммы со множеством участников.
2. Черные лебеди (Black Swans): непредсказуемые события с огромными последствиями (напр., теракты 11 сентября).
3. Постпривычная наука (Post-Normal Science): сферы высоких ставок и спорных ценностей (генная инженерия, нанотехнологии).
Элахи подробно разбирает три причины, почему институты и общество отрицают существование «драконов»:
- Психологический фактор: врожденное стремление человека к контролю и неспособность вообразить события, не имеющие исторического прецедента (напр., индейцы Огненной Земли, не заметившие парусники Магеллана из-за отсутствия концепта в их опыте).
- Институциональный фактор: бюрократическое давление, страх показаться некомпетентными и стремление свести сложные ценностные конфликты к узким технократическим рамкам.
- Сциентистский фактор: традиция науки, основанная на редукционизме, абстрагировании и вычислении вероятностей, создающая иллюзию полной управляемости.
Для преодоления этой слепоты Элахи предлагает использовать цифровые инструменты коллективного разума (краудсорсинг, Википедия, открытые экспертизы), картографирование ментальных моделей (CMU Mental Models, информационные фрески Хорна) и сценарное планирование.

Раздел «Пространство и время» — «Постпривычные артефакты» (Зияуддин Сардар)
Зияуддин Сардар проводит систематизацию эпохи современности через анализ её материальных и социокультурных артефактов. Автор кратко обозревает историю периодизации (от Гесиода и Овидия до Ибн Халдуна, Шпенглера, Тойнби, Хобсбаума и Тоффлера) и предлагает разделить новейшую историю на четыре отрезка: Классика (1920–1950), Модерн (1950–1975), Постмодерн (1975–2005) и Постпривычность (с 2005 года по настоящее время, когда глагол «to google» стал общим употреблением).
Далее Сардар выстраивает детальную сравнительную таблицу артефактов и смыслов по ключевым категориям:
- Смысл существования: Классика — «Я мыслю, следовательно, я существую»; Модерн — «Я развиваюсь...»; Постмодерн — «Я покупаю...»; Постпривычность — «Я делюсь, следовательно, я существую».
- Истина: Модерн — монолитна; Постмодерн — относительна; Постпривычность — противоречива.
- Идентичность: Модерн — наука и технологии; Постмодерн — потребление; Постпривычность — «Моя страница на Facebook».
- Наука: Модерн — объективный метод, государственно-корпоративное финансирование; Постмодерн — социальный конструкт; Постпривычность — «факты неопределенны, ценности спорны», мегакорпорации (Google, Microsoft) и миллиардеры-филантропы.
- Технологии и медицина: Постпривычность — слияние человека и машины, редактирование ДНК, дроны, киборги, терапия стволовыми клетками, 3D-печать органов.
- Связь и политика: Постпривычность — мгновенные круглосуточные сети, «интернет вещей», переход власти к негосударственным акторам, хаотичное и неуправляемое правление.
- Артефакты культуры: В кино — фильм «Она»; в ТВ — сериал «Кремниевая долина»; в музыке — группа «Post Normal»; в архитектуре — Королевская часовая башня в Мекке; в искусстве — Бэнкси; в литературе — «Алиф-невидимка» Дж. Уилсона.

Раздел «Пространство и время» — «Глобальное постраннение» (Джон А. Суини)
Джон Суини исследует концепт «глобального постраннения» (Global Weirding) как более точную альтернативу термину «глобальное потепление». Вводным примером служит аномальная жара в иранском городе Бандар Махшехр, где индекс температуры достиг 74 °C (165 °F). Автор доказывает, что климатическая система Земли перешла в постпривычный режим, где любые прошлые модели прогнозирования не работают.
Суини прослеживает интеллектуальную историю осмысления влияния человека на планету:
- Антонио Стоппани (1873 г.) ввел понятие «антропозойской эры», признав человеческий интеллект новым геологическим агентом.
- Артур Тэнсли (1935 г.) сформулировал концепцию «экосистемы».
- Джеймс Хансен (1988 г.) вынес проблему «глобального потепления» на уровень Конгресса США, а Билл Маккиббен написал «Конец природы» (1989 г.).
- Пауль Крутцен и Юджин Штёрмер (2000 г.) ввели термин «Антропоцен».
Далее автор разбирает альтернативные термины: «Технопоцен» (П. Бертон и Б. Доннеллан), акцентирующий роль технологий как адаптивных систем; «Антробетический» (Ю. Парикка), указывающий на разрушение экосферы корпоративной культурой; а также критику Бруно Латура («Мы никогда не были современными»), разрушающего модернистский миф об отделенности человека от природы.
Суини показывает, как глобальное постраннение провоцирует социальные и геополитические сбои. Так, засуха в Китае в 2010–2011 гг. привела к неурожаю пшеницы, скачку цен на хлеб в Египте, что стало катализатором протестов против Мубарака наряду с самосожжением М. Буазизи в Тунисе. В завершение рассматриваются крайние предложения биоинженерии (М. Ляо) по искусственному выведению низкорослых людей и вакцинации от красного мяса, а также угрозы пробуждения древних вирусов из вечной мерзлоты.

Раздел «Пространство и время» — «Отношения Восток — Запад в постпривычное время» (Зияуддин Сардар)
Зияуддин Сардар подвергает критическому разбору традиционный дихотомический подход к отношениям Востока и Запада. Анализ начинается со знаменитых строк Р. Киплинга («О, Запад есть Запад, Восток есть Восток...») и тезиса С. Хантингтона о «столкновении цивилизаций». Автор показывает, что бинарная оппозиция «мы против них» создавала удобную рамку для колониализма, имперского господства и холодной войны, где «другой» обязательно наделялся отрицательными качествами.
В современном глобализированном мире логика Киплинга и Хантингтона стала не просто устаревшей, но и чрезвычайно опасной. Границы между Востоком и Западом размылись: на Западе живет огромный Восток, а Восток глубоко вестернизирован. При этом Восток часто сам поддерживает эту бинарность, романтизируя свое прошлое и обвиняя Запад во всех бедах, чтобы избежать анализа собственных внутренних пороков.
Сардар доказывает, что ни одна из сторон не обладает монополией на добро или зло. В постпривычное время комплексность глобальных проблем (изменение климата, пандемии, финансовые кризисы, ядерная угроза) делает невозможным их решение отдельным государством или цивилизацией. Взаимосвязанность и хаотичность среды означают, что действия в одной точке мира вызывают мгновенный резонанс в другой. Автор призывает отказаться от упрощенных бинарных схем, признать скромность и взаимное «рыльце в пушку», и перейти к равноправному консенсусному диалогу и полилогу на основе общих человеческих ценностей (справедливость, равноправие, свобода, ответственность).

Раздел «Пространство и время» — «Противоречия Европейского Союза» (Джорди Серра)
Джорди Серра дает глубокий анализ системного кризиса Европейского Союза сквозь призму теории постпривычного времени. Проект, начавшийся после Второй мировой войны со создания ЕОУС и ЕЭС как акт политической воли и инструмент предотвращения войн, постепенно трансформировался в бюрократический «клуб государств», подчиненный логике позднего капитализма.
Серра выделяет ключевые противоречия ЕС:
1. Кризис европейской конституции (2004 г.): провал референдумов во Франции и Нидерландах показал, что проект остался решением элит, выведенным из-под контроля граждан.
2. Дисфункция единой валюты (Евро) и ЕЦБ: евро объединил страны с кардинально разными экономическими потенциалами, а ЕЦБ был лишен функций полноценного центрального банка (запрет на прямое кредитование государств), превратившись в инструмент поддержания низкой инфляции в интересах Германии.
3. Приоритет капитала над людьми: во время финансового кризиса 2008 года триллионы общественных средств были направлены на спасение банков, в то время как на население южных стран (Греция, Испания, Португалия, Ирландия) были возложены жестокие меры «строгой экономии» (austerity), приведшие к массовой безработице и нищете.
4. Эрозия демократической легитимности: назначение неизбранных технократических правительств (напр., в Италии) и введение финансового контроля («корралито» на Кипре в 2012 г.).
5. Гуманитарный провал миграционного кризиса 2015 года: страны ЕС закрыли границы, построили заборы из колючей проволоки (Венгрия, Польша) и проявили ксенофобию, растоптав собственные ценности прав человека.
Серра делает вывод, что ЕС как проект транснациональной солидарности мертв. Для выживания в PNT Евросоюзу необходима кардинальная реформа: отказ от неолиберальной экономии, создание комплексной структуры управления и появление нового поколения этически ориентированных лидеров.

Раздел «Пространство и время» — «Постпривычная Америка в кино» (С. Скотт Джордан)
С. Скотт Джордан исследует, как американский кинематограф отражает трансформацию общественного сознания, тревоги и противоречия постпривычной Америки. Если в прошлые эпохи голливудское кино конструировало внешнего «другого» для утверждения собственной идентичности (афроамериканцы в довоенной классике, коммунисты в эпоху холодной войны, «арабские террористы» в 1990-е гг.), то за последнее десятилетие фокус сместился на внутренние системные страхи: климатический кошмар («Водный мир», «Послезавтра»), финансовые катастрофы («Инсайдеры», «Игра на понижение»), цифровые угрозы («Пятая власть», «Мистер Робот») и искусственный интеллект («Из машины», «Она»).
Джордан подробно разбирает два ключевых фильма:
1. «Американский снайпер» Клинта Иствуда (2014): история снайпера Криса Кайла служат метафорой американской исключительности и мифологии («волки, овцы и собаки-хранители»). Фильм демонстрирует, как в PNT враг превращается в бестелесного призрака, а Америка в попытке защитить мир теряет собственное человеческое лицо. Снайперский прицел становится единственной линзой восприятия, а выбор между спасением своих солдат и убийством ребенка погружает героя в хаотическую бездну неопределенности и ПТСР.
2. «Выживший» Алехандро Г. Иньярриту (2015): история Хью Гласса переосмысляет традиционный жанр вестерна. Иньярриту помещает героя в нелинейный, комплексный мир, где Природа (метафора Отца-гризли) выступает активным актором. Борьба за выживание превращается в деконструкцию идеологии мести. Автор показывает, что концепция «дыхания» в фильме символизирует жизнь и непрерывность времени, в то время как «испорченное дыхание» невежества ведет к разрушению.
Джордан заключает, что оба фильма фиксируют неспособность традиционной американской мифологии адаптироваться к быстро меняющемуся постпривычному миру.

Раздел «Пространство и время» — «Постпривычное правление» (Джорди Серра)
Джорди Серра рассматривает эволюцию систем государственного управления в условиях PNT. Модерн создал концепцию национального государства, основанную на стандартизации, централизованном контроле и сциентистской легитимации. Однако сегодня эта модель переживает глубокий кризис: традиционная политика спускаемых сверху вниз решений перестала работать.
Автор показывает, что современный «дух времени» пропитан неопределенностью и беспокойством. В ответ на это элиты и общество часто выбирают пути отрицания: популизм, ностальгию по прошлому, национализм и протекционизм (напр., Трамп в США, Брэксит в Великобритании, режим Путина в России, военный переворот в Египте). Однако попытки вернуть привычный порядок приводят лишь к еще большему хаосу.
Серра формулирует ключевую проблему: регулирующие установки до сих пор строятся на прямолинейной причинно-следственной связи («воздействие на А дает результат Б»). В постпривычное время прямолинейных связей не существует: действие на А вызывает мириады хаотических реакций от Б до Я (напр., события на Украине, в Египте, Испании). На примере Испании автор показывает, как консервативное правительство, пытающееся справиться с экономическим кризисом и каталонским сепаратизмом через сокращение бюджета, ограничение прав («закон-кляпом») и клерикализацию (вручение медалей Деве Марии), завело страну в тупик.
Серра предлагает три принципа постпривычного правления:
1. Признание отсутствия тотального контроля и включение «расширенного коллегиального сообщества» в процесс принятия решений.
2. Применение Закона необходимого разнообразия Эшби: управляющий механизм сам должен быть комплексным и плюралистичным.
3. Учет положительной обратной связи и предвидение нелинейных хаотических последствий.

Раздел «Пространство и время» — «Постпривычная Япония» (С. Скотт Джордан)
С. Скотт Джордан анализирует уникальный исторический опыт Японии, делающий ее, по мнению автора, одной из наиболее подготовленных наций к жизни в постпривычном времени. В отличие от западных государств, цепляющихся за линейный прогресс, Япония на протяжении веков регулярно переживала радикальные смены парадигм и внешние шоки, научившись сочетать глубокую традицию с внешними новациями.
Джордан разбирает исторические вехи японской трансформации:
- Реставрация Мэйдзи и Канагавский договор 1854 г., открывший границы после двухсотлетней изоляции.
- Картина Кацусики Хокусая «Большая волна в Канагаве» (1831 г.) как идеальная метафора «цунами перемен».
- Быстрая индустриализация, милитаризация, поражение во Второй мировой войне и ядерные бомбардировки.
- Послевоенное экономическое чудо, технологический рывок и последующая затяжная стагнация.
Автор показывает, как Япония справляется с КХП:
1. Комплексность: японское общество пронизано жесткими ритуалами и иерархией (конфуцианская модель, самурайский код), которые были интегрированы с западной рациональностью, образовав гармоничный синтез.
2. Хаос: опыт быстрой адаптации к внешним политическим и экологическим катастрофам (наводнения, цунами, авария на Фукусиме).
3. Противоречия: уникальная модель японского капитализма, где вместо внутренней конкуренции акцент делается на монополии, сотрудничество и внешнюю экспансию; а также реформа парламента, обеспечившая широкое представительство различных фракций.
Японский опыт преподает три урока для навигации в PNT: создание многоголосых органов управления, развитие «глобального сознания» (понимание зависимости от внешнего мира) и дальновидное перспективное мышление на десятилетия вперед.

Раздел «Пространство и время» — «Ближний Восток в постпривычное время» (Зияуддин Сардар)
Зияуддин Сардар дает глубокий анализ событий на Ближнем Востоке, показывая, что «арабская весна» и последующая «арабская зима» стали прямым проявлением постпривычных динамик. Регион, характеризующийся самым молодым населением в мире (65% моложе 30 лет) и высоким уровнем проникновения смартфонов и спутникового ТВ, оказался идеальной средой для возникновения хаотических событий.
Автор разбирает комплексность и противоречия ближневосточного театра:
- Причины протестов: не только ярость против диктатур, но и климатический фактор (засуха), рост цен на продовольствие и экономическое неравенство.
- Сетевой хаос: одиночный акт самосожжения М. Буазизи в Тунисе или пост сотрудника Google в Каире через социальные сети мгновенно запустили цепную реакцию по всему региону.
- Запутанность войн: на примере Сирии и Ирака Сардар показывает невероятную переплетенность участников (СДС, ЦРУ, Пентагон, ИГИЛ, Ан-Нусра, режим Асада, Россия, Турция, Курды, Саудовская Аравия, Иран, Хезболла), где союзники и враги меняются местами.
Сардар сравнивает пути двух стран после 2011 года:
1. Египет: Президент Мурси и «Братья-мусульмане» попытались навязать монолитную, закостенелую конституцию на основе шариата IX века, игнорируя разнообразие общества. Это вызвало новый взрыв протестов и привело к возвращению еще более жестокого военного авторитаризма генерала ас-Сиси.
2. Тунис: Партия «Эн-Нахда» проявила понимание PNT, отказалась от навязывания шариата, вступила в консенсусный диалог со светскими силами и создала плюралистическую конституцию, закрепившую права женщин и разделение властей.
Автор делает вывод: на Ближнем Востоке нет авторитарных или насильственных решений; стабильность возможна только через признание комплексности, равенство и диалог.

Раздел «Жизнь и работа» — «Игра религиозных престолов» (С. Скотт Джордан)
С. Скотт Джордан исследует трансформацию религии в постпривычную эпоху. Вопреки прогнозам Просвещения и постмодернизма о скором угасании религиозности, религия вернулась в центр публичной и политической жизни, но в кардинально измененных, фрагментированных и хаотичных формах.
Автор использует метафору сериала HBO «Игра престолов» и романа Дж. Мартина, где конкурирующие религиозные системы (Вера Семи, Владыка Света Р’глор, Старые Боги, Безликие) напрямую участвуют в борьбе за власть. Джордан цитирует загадку Вариса о короле, священнике, богаче и наемнике, подчеркивая вывод: «Власть находится там, где, по мнению людей, она находится... и очень маленький человек может отбрасывать очень большую тень».
В PNT благодаря социальным сетям и цифровым медиа «маленькие люди» и краевые группы отбрасывают гигантскую глобальную тень:
- Баптистская церковь Вестборо (всего 40 членов под руководством Ф. Фелпса) своими маргинальными акциями создала образ христианского фанатизма на весь мир.
- Пастор Терри Джонс (20 последователей) угрозой сожжения Корана спровоцировал международный кризис и погромы на Ближнем Востоке.
- Одиночные террористы (Омар Матин в Орландо, Лауэж-Булель в Ницце, Брейвик в Норвегии) используют цифровые платформы для реализации своих фундаменталистских фантазий.
Джордан показывает, что социальные сети создают «эхо-камеры» и «сфабрикованную нормальность», где алгоритмы подпитывают предубеждения. В условиях эрозии смысла религия превращается в инструмент поиска жесткой определенности и маркёр идентичности. В завершение автор призывает к возрождению подлинных духовных добродетелей (сострадание, любовь к «другому», смирение) и преодолению ложных дихотомий.

Раздел «Жизнь и работа» — «Перспективы будущего ислама в постпривычное время» (Зияуддин Сардар)
Зияуддин Сардар исследует проблему отсутствия футурологического мышления в современном исламском дискурсе. Автор замечает, что подавляющее большинство книг с названием «Будущее ислама» (Р. Аслан, Т. Рамадан, Г. Кюнг, Д. Эспозито) на самом деле сосредоточены на прошлом или настоящем, не используя методологию исследований будущего. Единственным исключением исторически выступает книга Уилфрида Бланта «Будущее ислама» (1882 г.).
Сардар объясняет, почему мусульмане оказались «запертыми в истории»:
1. Парадигма упадка: традиционное убеждение, что идеальное общество существовало только во времена Пророка и «салафов» (первых трех поколений), а любое отклонение от него означает деградацию.
2. Концепция «ислам — совершенный образ жизни»: ложное представление о том, что абсолютно все ответы на вопросы этики, права, техники и управления уже даны в прошлом.
3. Салафитская утопия: стремление насильно воссоздать Аравию VII века в XXI веке, что приводит к тоталитаризму и террору (ИГИЛ, Талибан).
Автор доказывает, что Коран (аяты 36:45, 13:11, 53:39–41) призывает к активному конструированию будущего и ответственности человека. Сардар разворачивает исторические примеры, демонстрирующие ориентированность раннего ислама на будущее: создание Мединской конституции (инклюзивного гражданского договора), Худайбийский компромисс, введение институтов вакфов, харамов и хима (экологических заповедников), а также решения халифов Абу Бакра и Умара.
Сардар предлагает программу реформы: признать шариат человеческим конструктом (фикхом), провести его переформатирование на основе макасид (целей права: свобода, равенство, права женщин, общественный интерес), активизировать иджтихад и восстановить ценность культуры и красоты.

Раздел «Жизнь и работа» — «Наука и ученые в постпривычную эпоху» (Джером Р. Равец)
Джером Равец дает глубокий историко-социологический анализ трансформации научного института. Автор отслеживает эволюцию науки от периода Возрождения (книгопечатание, Вазалий, Агрикола, Галилей) и Нового времени (Бэкон, Ньютон) через эпоху «малой науки» XIX века (Либих, Эдисон, Тесла) к «большой науке» (Big Science) середины XX века (Д. Прайс, Манхэттенский проект).
В настоящее время наука переживает очередной переход — к «индустриализированной» и «постпривычной» форме:
- Потеря презумпции «незаинтересованности»: наука финансируется транснациональными корпорациями (Big Pharma) и военными, что ведет к манипуляции данными, скрытию результатов и конфликту интересов.
- Кризис процедур и методов: традиционный «научный метод» и попперовский «фальсификационизм» уступают место статистическому манипулированию, математическому моделированию и принципу «опубликовать или погибнуть» (publish or perish).
- Размывание статуса «ученого» и «эксперта»: появление «гражданской науки» (Citizen Science, напр. Galaxy Zoo), кустарной биологии, хакеров и краудсорсинга.
- Кризис публикационной системы: коммерческая монополия крупных издательств (Elsevier) вытесняется движением за открытый доступ (Open Access) и технологиями Wiki.
- Переход к «науке плохого» (science of the bad): если раньше наука изучила «хорошее» (открытия), то теперь она вынуждена управлять негативными последствиями (рисками, загрязнением, биоэтическими угрозами).
Равец цитирует фрагменты из Декарта и Галилея, показывая, как сциентистский идеал оторвал знание от человека, и доказывает, что постпривычная наука возвращает этику, прозрачность и скромность в центр исследовательского процесса.

Раздел «Жизнь и работа» — «Творчество и лидерство в постпривычное время» (Альфонсо Монтуори и Габриэль Доннелли)
Авторы исследуют кардинальную трансформацию концепций творчества и лидерства под влиянием перехода от индустриального мировоззрения к сетевому обществу. Традиционные западные модели восходили к романтическому мифу об «одиноком гении» и «великом человеке» (Карлейль, ньютоно-картезианская парадигма, «машины Гоббса»), ориентированным на иерархию, конкуренцию, индивидуализм и мужское доминирование.
В начале XXI века происходят три ключевых сдвига:
1. От индивидуального к сетевому и коллективному: лидерство и творчество рассматриваются как реляционные, распределенные процессы, происходящие в сообществах (социальные инновации, краудсорсинг, открытый исходный код).
2. От исключительного к повседневному: признание «повседневного творчества» (everyday creativity) и лидерства «для всех / везде / каждый день» (напр., миллениалы, движения «Захвати!», «Арабская весна»).
3. Слияние лидерства и творчества: лидерство становится творческим процессом самосотворения и создания социальных альтернатив, а творчество — формой ответственности за мир.
Опираясь на концепцию Сета Година, авторы сравнивают «эпоху фабрик» (иерархичные, негибкие бюрократические структуры, действующие по принципу «командование и контроль») и «эпоху кланов» (гибкие, сетевые, гетероархичные объединения людей, связанных идеей и общими ценностями, напр. Linux, Wikipedia, низовые движения).
Монтуори и Доннелли делают вывод, что для преодоления кризисов PNT необходимо освободить творческий потенциал широких масс и перейти к партнерской модели взаимодействия.

Раздел «Об авторах»
В данном разделе приводятся подробные биографические и профессиональные справки о соавторах хрестоматии:
- Габриэль Доннелли: эксперт по социальным изменениям, доктор философии (Калифорнийский институт интегральных исследований), партнер Collective Wisdom Solutions (Галифакс, Канада).
- Шрин Элахи: эксперт по рискам и сценарному планированию, управляющий директор Scenarios Architecture, лектор бизнес-школ HEC, IIASA, Said Business School (Оксфорд).
- Сильвио О. Фунтович: математик и философ науки, профессор Центра изучения естественных и гуманитарных наук Университета Бергена (Норвегия), соразработчик системы NUSAP и концепции постпривычной науки.
- С. Скотт Джордан: философ, политолог, писатель, зам. главного редактора журнала Critical Muslim, исполнительный помощник директора CPPFS.
- Альфонсо Монтуори: профессор Калифорнийского института интегральных исследований, главный редактор журнала Advances in Systems Theory, Complexity, and the Human Sciences.
- Джером Р. Равец: философ науки, сотрудник Института науки и цивилизации им. Джеймса Мартина Оксфордского университета, соразработчик постпривычной науки и NUSAP.
- Зияуддин Сардар: всемирно известный футуролог, писатель, директор Центра постпривычной политики и исследований перспектив будущего (CPPFS), экс-главный редактор журнала Futures.
- Джорди Серра: футуролог, академический директор OES21 (Барселона), зам. директора CPPFS.
- Джон А. Суини: футуролог, консультант международных организаций (ЮНИСЕФ, ЮНЕСКО, ПРООН), экс-зам. директора CPPFS.

Раздел «Слова благодарности»
В заключительном разделе хрестоматии приводится библиографическая справка о первоначальных местах публикаций материалов, вошедших в сборник. Указывается, что большинство академических статей первоначально увидели свет в ведущем международном журнале «Futures» (издательство Elsevier), включая ранние работы Фунтовича, Равеца, Сардара, Элахи и Суини. Отдельные главы впервые были опубликованы в журналах «World Future Review», «American Journal of Islamic Social Sciences», «Futures of the Internet» (издательство Springer), «Critical Muslim» (издательство Hurst) и «East-West Affairs». Редакторы выражают признательность правообладателям, авторам и исследовательским институтам за содействие в подготовке издания.