Page: 1 / 1
Книга «Влияние секуляризма на мусульманское общество в Казахстане», подготовленная Гульнур Есенбековой под руководством др. Эльмиры Ахметовой в Институте интеграции знаний, посвящена комплексному исследованию взаимодействия светского государства и исламского сообщества в постсоветском Казахстане. Предметом исследования выступает модель «управляемой светскости», сформировавшаяся в стране после обретения независимости в 1991 году. Автор рассматривает исторические, правовые, институциональные и социокультурные аспекты государственно-религиозных отношений. В книге подробно анализируются нормативно-правовая база, ключевые регулирующие институты (в частности, Комитет по делам религий и Духовное управление мусульман Казахстана — ДУМК), а также процессы конструирования «традиционного ислама» ханафитского мазхаба. Особое внимание уделено восприятию секуляризма верующими, роли медиадискурса в формировании образа «хорошего мусульманина», вызовам религиозного образования и проблеме хиджабов в школах. Анализируются процессы цифровизации веры и появление новых исламских инфлюенсеров. На основе историко-сравнительного метода казахстанский подход сопоставляется со светскими моделями Турции (исторический лаицизм) и Узбекистана (авторитарный контроль). Работа содержит практические рекомендации по совершенствованию государственной политики в религиозной сфере.
Введение (стр. 3–11)
Section
Раздел знакомит с проблемой секуляризма в постсоветском контексте, где светскость принимает форму «управляемой светскости». Рассматриваются теоретические подходы западных и исламских исследователей (Т. Асад, Х. Казанова, И. Аль-Фаруки, Т. Аль-Альвани, М. Малкави, А. Сулейман). Приводятся статистические данные Комитета по делам религий и переписи о доле верующих и мусульман. Определены цель, 3 задачи, 3 исследовательских вопроса работы. Описаны методы: анализ вторичных данных (законы, отчеты HRW, Freedom House), контент-анализ СМИ и историко-сравнительный анализ, а также структура исследования.
Глава 1. Секуляризм и религия в Казахстане: Правовая и институциональная основа (стр. 12–20)
Section
Глава посвящена правовому и институциональному устройству управляемой светскости. Анализируется статья 1 Конституции РК (1995) и Закон «О религиозной деятельности и религиозных объединениях» (2011), вводящий обязательную регистрацию. Рассматривается история ислама от VIII века через Казахское ханство, Российскую империю (джадидизм) и советский атеизм до 1990-х годов. Описывается концепт «традиционного ислама» (ханафизм, матуридизм, культ предков). Анализируется роль Комитета по делам религий, Совета по делам религий, ДУМК (включая практику «типовых хутб») и критические международные отчеты (Freedom House, HRW, USCIRF).
Глава 2. Восприятие секуляризма в мусульманском сообществе Казахстана (стр. 20–28)
Section
Глава исследует восприятие светскости мусульманами через контент-анализ СМИ и научных публикаций. Рассматривается динамика исламской идентичности: от «культурного ислама» и формулы «быть казахом — значит быть мусульманином» к росту соблюдающих верующих среди молодежи. Анализируется освещение религии в СМИ (Tengrinews, Kazinform, Informburo, Nur.kz), конструирование образа «хорошего мусульманина» и делегитимация нетрадиционных течений. Освещаются точки напряжения: запрет хиджабов в школах, ограничение религиозного образования и разрыв между ДУМК и цифровой религиозностью.
Глава 3. Казахстанский секуляризм в сравнительной перспективе (стр. 28–38)
Section
Глава содержит историко-сравнительный анализ секуляризма в Казахстане, Турции и Узбекистане. Прослеживается эволюция от советского атеизма к современной гибридной модели. Сравнивается турецкий лаицизм (Diyanet, переход к «государственному исламизму») и узбекский репрессивный секуляризм (ДУМУз, гиперконтроль) с казахстанским прагматическим подходом. Выделены 5 уникальных черт казахстанского секуляризма. Анализируются постсекулярные сдвиги и цифровая религиозность (YouTube, Telegram, TikTok), создающие вызовы для государственного контроля, и предлагаются пути трансформации.
Заключение (стр. 39–41)
В разделе подведены итоговые результаты исследования казахстанской модели управляемой светскости. Сформированы основные выводы о правовом регулировании, институциональной монополии ДУМК, медийных дискурсах и результатах сравнительного анализа с Турцией и Узбекистаном. Обозначены ключевые вызовы, такие как цифровая религиозность и запросы молодежи. Представлены 5 практических рекомендаций по укреплению диалога, расширению исламского образования, снижению стигматизации религиозных практик, сотрудничеству с онлайн-инфлюенсерами и поддержке независимого мониторинга.
Источники (стр. 42–44)
Источники (стр. 42–44)
Section
Раздел содержит библиографический список использованных источников и литературы на русском и английском языках. В него входят научные монографии, статьи, нормативно-правовые акты Республики Казахстан (Конституция РК 1995 года), официальные отчеты международных правозащитных организаций (Freedom House, Human Rights Watch, USCIRF), данные государственных органов и ДУМК, а также электронные ресурсы и публикации в средствах массовой информации.
Книга «Влияние секуляризма на мусульманское общество в Казахстане» представляет собой глубокое академическое исследование, направленное на анализ сложных взаимоотношений между светским государством и религиозным мусульманским сообществом в условиях постсоветской трансформации. Автор книги, Гульнур Есенбекова (под научным руководством др. Эльмиры Ахметовой, Институт интеграции знаний, июнь 2025 г.), рассматривает казахстанский вариант секуляризма как специфическую форму «управляемой светскости» («управляемой религиозности»), при которой государство сочетает формальное провозглашение свободы совести с активным регулированием, контролем и институциональным направлением религиозной жизни.
Структура книги состоит из Введения, трех основных глав, Заключения и Списка источников. Каждая глава последовательно раскрывает теоретические, правовые, исторические, социокультурные и сравнительно-политологические аспекты заявленной темы.
Во Введении закладывается концептуальный и методологический фундамент исследования. Автор опирается на труды ключевых теоретиков секуляризма (Т. Асад, Х. Казанова, Р. Брубейкер, О. Руа), а также на исламскую интеллектуальную tradition (И. Аль-Фаруки, Т. Аль-Альвани, А. Сулейман, М. Малкави). Проводится различие между западным समझнием секуляризма как результата модернизации и разделения институтов и исламским восприятием, где верующие часто рассматривают секуляризм как навязанный колониальный или советский элемент, разделяющий сакральное и мирское. Подчеркивается, что в Казахстане, где по данным исследований 92,8% населения считают себя религиозными, а около 70% составляют мусульмане (преимущественно сунниты ханафитского мазхаба), ислам выполняет не только сугубо религиозную, но и важнейшую этнокультурную функцию marker национальной идентичности.
Первая глава («Секуляризм и религия в Казахстане: Правовая и институциональная основа») подробно разбирает юридические и административные механизмы управления исламом. Анализируется статья 1 Конституции РК 1995 года и Закон «О религиозной деятельности и религиозных объединениях» 2011 года. Исследуется исторический контекст: от проникновения ислама в VIII веке, его развития в Казахском ханстве (где сосуществовали шариат и адат) и эпохи джадидизма XIX века до жестокой советской атеизации и последующего возрождения 1990-х годов. Автор демонстрирует, как государство сконструировало понятие «традиционного ислама» (ханафитский мазхаба + матуридитское богословие + казахские этнокультурные обряды, такие как почитание предков, аулие, құран оқыту, садақа) в качестве фильтра против «нетрадиционных» и радикальных течений (салафизм, Хизб ут-Тахрир). Ключевую роль в этой системе играет Духовное управление мусульман Казахстана (ДУМК), которое фактически монополизировало религиозное поле, внедряя «типовые хутбы», контролируя имамов и духовное образование (медресе, университет «Нур-Мубарак»). Рассматривается также критика данной системы в международных отчетах (Freedom House, Human Rights Watch, USCIRF), фиксирующих ущемление религиозных свобод.
Вторая глава («Восприятие секуляризма в мусульманском сообществе Казахстана») переносит фокус на социокультурный уровень и медиадискурс. Контент-анализ ведущих казахстанских СМИ (Kazinform, Tengrinews, Informburo, Nur.kz) показывает, что медиа транслируют официальную позицию государства, формируя образ «хорошего мусульманина» — лояльного, законнопослушного, политически нейтрального гражданина. Религиозность в обществе описывается как континуум: от «культурных мусульман» (формула «быть казахом — значит быть мусульманином») до строго соблюдающих верующих. Подробно разбираются острые социальные конфликты, связанные с проявлениями «наступательного секуляризма», в частности запрет на ношение хиджабов в школах и ограничение частного исламского образования. Особое внимание уделено молодежи, которая сталкивается с дефицитом официального религиозного знания и всё чаще уходит в цифровое пространство (YouTube, Telegram, TikTok).
Третья глава («Казахстанский секуляризм в сравнительной перспективе») предлагает глубокий сравнительный анализ моделей управления религией в Казахстане, Турции и Узбекистане. На основе историко-сравнительного метода автор сопоставляет турецкий кемалистский лаицизм (орган Diyanet), прошедший эволюцию к «государственному исламизму» при ПСР, и узбекский репрессивный секуляризм (орган ДУМУз), характеризующийся жестким давлением на верующих, с казахстанской моделью. Выделены 5 уникальных черт казахстанского подхода: институционализация традиционного ислама, монополия ДУМК, диалоговые консультативные механизмы, регистрационно-бюрократический контроль и мягкость к культурной религиозности при изоляции политизированной. В завершении главы разбираются постсекулярные сдвиги и цифровая религиозность, демонстрирующие, что традиционные иерархические структуры ДУМК теряют монополию перед лицом горизонтальных, транснациональных и персонализированных медиа-сетей.
В Заключении подводятся итоги и формулируются 5 практических рекомендаций для государственных органов по развитию диалога, реформированию образования, снижению стигматизации верующих и адаптации к вызовам цифровой эпохи.
Структура книги состоит из Введения, трех основных глав, Заключения и Списка источников. Каждая глава последовательно раскрывает теоретические, правовые, исторические, социокультурные и сравнительно-политологические аспекты заявленной темы.
Во Введении закладывается концептуальный и методологический фундамент исследования. Автор опирается на труды ключевых теоретиков секуляризма (Т. Асад, Х. Казанова, Р. Брубейкер, О. Руа), а также на исламскую интеллектуальную tradition (И. Аль-Фаруки, Т. Аль-Альвани, А. Сулейман, М. Малкави). Проводится различие между западным समझнием секуляризма как результата модернизации и разделения институтов и исламским восприятием, где верующие часто рассматривают секуляризм как навязанный колониальный или советский элемент, разделяющий сакральное и мирское. Подчеркивается, что в Казахстане, где по данным исследований 92,8% населения считают себя религиозными, а около 70% составляют мусульмане (преимущественно сунниты ханафитского мазхаба), ислам выполняет не только сугубо религиозную, но и важнейшую этнокультурную функцию marker национальной идентичности.
Первая глава («Секуляризм и религия в Казахстане: Правовая и институциональная основа») подробно разбирает юридические и административные механизмы управления исламом. Анализируется статья 1 Конституции РК 1995 года и Закон «О религиозной деятельности и религиозных объединениях» 2011 года. Исследуется исторический контекст: от проникновения ислама в VIII веке, его развития в Казахском ханстве (где сосуществовали шариат и адат) и эпохи джадидизма XIX века до жестокой советской атеизации и последующего возрождения 1990-х годов. Автор демонстрирует, как государство сконструировало понятие «традиционного ислама» (ханафитский мазхаба + матуридитское богословие + казахские этнокультурные обряды, такие как почитание предков, аулие, құран оқыту, садақа) в качестве фильтра против «нетрадиционных» и радикальных течений (салафизм, Хизб ут-Тахрир). Ключевую роль в этой системе играет Духовное управление мусульман Казахстана (ДУМК), которое фактически монополизировало религиозное поле, внедряя «типовые хутбы», контролируя имамов и духовное образование (медресе, университет «Нур-Мубарак»). Рассматривается также критика данной системы в международных отчетах (Freedom House, Human Rights Watch, USCIRF), фиксирующих ущемление религиозных свобод.
Вторая глава («Восприятие секуляризма в мусульманском сообществе Казахстана») переносит фокус на социокультурный уровень и медиадискурс. Контент-анализ ведущих казахстанских СМИ (Kazinform, Tengrinews, Informburo, Nur.kz) показывает, что медиа транслируют официальную позицию государства, формируя образ «хорошего мусульманина» — лояльного, законнопослушного, политически нейтрального гражданина. Религиозность в обществе описывается как континуум: от «культурных мусульман» (формула «быть казахом — значит быть мусульманином») до строго соблюдающих верующих. Подробно разбираются острые социальные конфликты, связанные с проявлениями «наступательного секуляризма», в частности запрет на ношение хиджабов в школах и ограничение частного исламского образования. Особое внимание уделено молодежи, которая сталкивается с дефицитом официального религиозного знания и всё чаще уходит в цифровое пространство (YouTube, Telegram, TikTok).
Третья глава («Казахстанский секуляризм в сравнительной перспективе») предлагает глубокий сравнительный анализ моделей управления религией в Казахстане, Турции и Узбекистане. На основе историко-сравнительного метода автор сопоставляет турецкий кемалистский лаицизм (орган Diyanet), прошедший эволюцию к «государственному исламизму» при ПСР, и узбекский репрессивный секуляризм (орган ДУМУз), характеризующийся жестким давлением на верующих, с казахстанской моделью. Выделены 5 уникальных черт казахстанского подхода: институционализация традиционного ислама, монополия ДУМК, диалоговые консультативные механизмы, регистрационно-бюрократический контроль и мягкость к культурной религиозности при изоляции политизированной. В завершении главы разбираются постсекулярные сдвиги и цифровая религиозность, демонстрирующие, что традиционные иерархические структуры ДУМК теряют монополию перед лицом горизонтальных, транснациональных и персонализированных медиа-сетей.
В Заключении подводятся итоги и формулируются 5 практических рекомендаций для государственных органов по развитию диалога, реформированию образования, снижению стигматизации верующих и адаптации к вызовам цифровой эпохи.
Введение (стр. 3–11)
Во Введении обосновывается актуальность исследования влияния секуляризма на мусульманское общество Казахстана. Автор указывает, что Казахстан, провозглашенный в 1991 году светским государствам, представляет собой пример сочетания светской правовой системы с глубокой исламской традицией. Подчеркивается, что секуляризм в постсоветском контексте принял форму «управляемой светскости», когда государство активно регулирует религиозную сферу во имя безопасности и стабильности.
В разделе дается подробный теоретический обзор. Рассматриваются взгляды западных социологов и философов (Талал Асад, Хосе Казанова, Роджер Брубейкер, Оливье Руа), а также исламских мыслителей (Исмаил Аль-Фаруки, Таха Джабир Аль-Альвани, АбдулХамид Абу Сулейман, Мани Малкави). Асад определяет секуляризм как политико-философскую систему институционального разделения. В свою очередь, Аль-Фаруки и Аль-Альвани критикуют западную модель за искусственный разрыв сакрального и мирского. Малкави отмечает, что секуляризм в мусульманском мире стал результатом колониального наследия, требующим переосмысления модернизации на основе исламских ценностей.
Приводится статистика: по данным исследования Комитета по делам религий МИОР (2019 г.), 92,8% населения РК считают себя религиозными, а по переписи 2009 г. около 70% верующих составляют мусульмане-сунниты ханафитского мазхаба. Растет доля молодежи, активно практикующей ислам (Олкотт, 2016).
Сформулированы цель исследования (изучение влияния секуляризма на мусульманское общество в социальных, культурных и религиозных аспектах) и три ключевые задачи: 1) проанализировать историческое развитие секуляризма в РК; 2) исследовать восприятие секуляризма мусульманами через доступные источники; 3) сравнить особенности казахстанской модели с другими светскими государствами. Поставлены три исследовательских вопроса. Подробно описана методология, включающая анализ вторичных данных (Конституция 1995 г., Закон 2011 г., отчеты Human Rights Watch, Freedom House), контент-анализ СМИ и научных статей, а также историко-сравнительный анализ (сравнение с Турцией и Узбекистаном). В конце раздела дается аннотированное описание структуры работы по главам.
В разделе дается подробный теоретический обзор. Рассматриваются взгляды западных социологов и философов (Талал Асад, Хосе Казанова, Роджер Брубейкер, Оливье Руа), а также исламских мыслителей (Исмаил Аль-Фаруки, Таха Джабир Аль-Альвани, АбдулХамид Абу Сулейман, Мани Малкави). Асад определяет секуляризм как политико-философскую систему институционального разделения. В свою очередь, Аль-Фаруки и Аль-Альвани критикуют западную модель за искусственный разрыв сакрального и мирского. Малкави отмечает, что секуляризм в мусульманском мире стал результатом колониального наследия, требующим переосмысления модернизации на основе исламских ценностей.
Приводится статистика: по данным исследования Комитета по делам религий МИОР (2019 г.), 92,8% населения РК считают себя религиозными, а по переписи 2009 г. около 70% верующих составляют мусульмане-сунниты ханафитского мазхаба. Растет доля молодежи, активно практикующей ислам (Олкотт, 2016).
Сформулированы цель исследования (изучение влияния секуляризма на мусульманское общество в социальных, культурных и религиозных аспектах) и три ключевые задачи: 1) проанализировать историческое развитие секуляризма в РК; 2) исследовать восприятие секуляризма мусульманами через доступные источники; 3) сравнить особенности казахстанской модели с другими светскими государствами. Поставлены три исследовательских вопроса. Подробно описана методология, включающая анализ вторичных данных (Конституция 1995 г., Закон 2011 г., отчеты Human Rights Watch, Freedom House), контент-анализ СМИ и научных статей, а также историко-сравнительный анализ (сравнение с Турцией и Узбекистаном). В конце раздела дается аннотированное описание структуры работы по главам.
Глава 1. Секуляризм и религия в Казахстане: Правовая и институциональная основа (стр. 12–20)
Первая глава посвящена анализу нормативно-правовой базы и институтов, формирующих режим «управляемой светскости».
В подразделе 1.1 «Конституционные основы и законодательство» рассматривается статья 1 Конституции РК 1995 года, утверждающая светский character государства, отделение религиозных объединений и равенство религий перед законом. Разбирается Закон «О религиозной деятельности и религиозных объединениях» 2011 года, установивший жесткие требования обязательной перерегистрации, порядок проведения миссионерской деятельности и цензуру литературы (Олкотт, 2016). Отмечается, что казахстанская модель близка к французской laïcité, но содержит элементы авторитарного контроля (Cornell et al., 2018), стремлясь канализировать религиозную активность.
В подразделе 1.2 «Государственная политика в отношении ислама» дается исторический очерк. Ислам проникал в Казахстан с VIII века, получив государственную поддержку в X–XII веках в Караханидском государстве (Отрар, Сыганак, Туркестан) через суфизм и адаптацию к местным традициям (DeWeese, 1994). В Казахском ханстве (XV в.) сформировалась гибридная правовая система шариата и адата (Нуртазина, 2002). В XIX веке в составе Российской империи распространился джадидизм ('усул-и джадид'), поддержанный Ы. Алтынсариным, Ш. Уалихановым и А. Кунанбаевым (Халид, 2007). После 1917 года советский атеизм уничтожил вакфы, мечети и медресе, устроив репрессии, из-за чего ислам ушел в подполье как «домашняя культура» (Олкотт, 2007). С 1990-х годов начинается возрождение под контролем государства. Власть выстраивает концепт «традиционного ислама» — сочетания ханафитского мазхаба, матуридитского калама и этнокультурных казахских практик (уважение к старшим, асар, аулие, құран оқыту, садақа) (Кенжетаев, 2010; Туйганов, 2023). Несогласные течения (салафизм, Хизб ут-Тахрир) криминализируются.
В подразделе 1.3 «Институциональные механизмы регулирования» описывается деятельность Комитета по делам религий МИОР (регистрация, экспертиза литературы, мониторинг) и Совета по делам религий (2011 г.). Указывается на использование опыта турецкого Diyanet (Ro’i, 2000). Упоминаются центры профилактики экстремизма и зафиксированные правозащитниками задержания за «пропаганду без разрешения» (USCIRF, 2023), что характеризуется как «авторитарный секуляризм» (Yilmaz & Morieson, 2022).
В подразделе 1.4 «Роль Духовного управления мусульман Казахстана (ДУМК)» раскрывается монопольное положение ДУМК (создано в 1990 г.). ДУМК контролирует имамов, мечети, образование (медресе, университет «Нур-Мубарак») и рассылает с 2017 года «типовые хутбы» на государственно важные темы (патриотизм, правопорядок). В 2020 г. ДУМК официально признало допустимыми только ханафизм и матуридизм, что критикуется с позиций исламского плюрализма (Аль-Альвани, Абу Сулейман). Дефицит богословской свободы заставляет молодежь уходить в интернет (YouTube, Telegram).
В подразделе 1.5 «Международные отчёты и критика» приводятся данные Freedom House (категория «частично свободных» стран) и Human Rights Watch (критика использования антиэкстремистского законодательства для подавления религиозных меньшинств). Глава завершается Таблицей 1, суммирующей функции основных институтов и законов РК.
В подразделе 1.1 «Конституционные основы и законодательство» рассматривается статья 1 Конституции РК 1995 года, утверждающая светский character государства, отделение религиозных объединений и равенство религий перед законом. Разбирается Закон «О религиозной деятельности и религиозных объединениях» 2011 года, установивший жесткие требования обязательной перерегистрации, порядок проведения миссионерской деятельности и цензуру литературы (Олкотт, 2016). Отмечается, что казахстанская модель близка к французской laïcité, но содержит элементы авторитарного контроля (Cornell et al., 2018), стремлясь канализировать религиозную активность.
В подразделе 1.2 «Государственная политика в отношении ислама» дается исторический очерк. Ислам проникал в Казахстан с VIII века, получив государственную поддержку в X–XII веках в Караханидском государстве (Отрар, Сыганак, Туркестан) через суфизм и адаптацию к местным традициям (DeWeese, 1994). В Казахском ханстве (XV в.) сформировалась гибридная правовая система шариата и адата (Нуртазина, 2002). В XIX веке в составе Российской империи распространился джадидизм ('усул-и джадид'), поддержанный Ы. Алтынсариным, Ш. Уалихановым и А. Кунанбаевым (Халид, 2007). После 1917 года советский атеизм уничтожил вакфы, мечети и медресе, устроив репрессии, из-за чего ислам ушел в подполье как «домашняя культура» (Олкотт, 2007). С 1990-х годов начинается возрождение под контролем государства. Власть выстраивает концепт «традиционного ислама» — сочетания ханафитского мазхаба, матуридитского калама и этнокультурных казахских практик (уважение к старшим, асар, аулие, құран оқыту, садақа) (Кенжетаев, 2010; Туйганов, 2023). Несогласные течения (салафизм, Хизб ут-Тахрир) криминализируются.
В подразделе 1.3 «Институциональные механизмы регулирования» описывается деятельность Комитета по делам религий МИОР (регистрация, экспертиза литературы, мониторинг) и Совета по делам религий (2011 г.). Указывается на использование опыта турецкого Diyanet (Ro’i, 2000). Упоминаются центры профилактики экстремизма и зафиксированные правозащитниками задержания за «пропаганду без разрешения» (USCIRF, 2023), что характеризуется как «авторитарный секуляризм» (Yilmaz & Morieson, 2022).
В подразделе 1.4 «Роль Духовного управления мусульман Казахстана (ДУМК)» раскрывается монопольное положение ДУМК (создано в 1990 г.). ДУМК контролирует имамов, мечети, образование (медресе, университет «Нур-Мубарак») и рассылает с 2017 года «типовые хутбы» на государственно важные темы (патриотизм, правопорядок). В 2020 г. ДУМК официально признало допустимыми только ханафизм и матуридизм, что критикуется с позиций исламского плюрализма (Аль-Альвани, Абу Сулейман). Дефицит богословской свободы заставляет молодежь уходить в интернет (YouTube, Telegram).
В подразделе 1.5 «Международные отчёты и критика» приводятся данные Freedom House (категория «частично свободных» стран) и Human Rights Watch (критика использования антиэкстремистского законодательства для подавления религиозных меньшинств). Глава завершается Таблицей 1, суммирующей функции основных институтов и законов РК.
Глава 2. Восприятие секуляризма в мусульманском сообществе Казахстана (стр. 20–28)
Вторая глава посвящена анализу того, как секуляризм воспринимается верующими и как конструируется религиозность в общественном и медийном пространстве.
В подразделе 2.1 «Исламская идентичность в светском контексте» рассматривается постсоветский рост религиозной активности. На смену «культурному исламу» 1990-х годов (формула «быть казахом — значит быть мусульманином», Рой, 2004) приходит более осознанная и строго соблюдающая религиозность. Количество мечетей выросло с 46 в 1990 году до более чем 2700 к 2023 году (Central Asia Program, 2023). Открытие университета «Нур-Мубарак», приток зарубежной литературы (аль-Газали, Ибн Таймия) и обучение за рубежом сформировали новый исламский лексикон («харам», «сунна», «умма», «намаз», «фикх»). Исследования Музыкиной (2021) и Буровой/Кабдыгалиевой (2023) показывают континуум религиозности: около 7% считающих религию центральным элементом жизни, при более 80% верующих, что соответствует «посттрадиционному исламу» и «общественной религиозности без институтов».
В подразделе 2.2 «Освещение религии в СМИ» проведен контент-анализ порталов Kazinform, Tengrinews, Informburo, Nur.kz, Liter.kz, Kursiv. СМИ освещают праздник Курбан Айт и Рамадан позитивно как социально полезные события, но проявляют настороженность к нетрадиционным течениям, хиджабам и TikTok-блогерам. СМИ и ДУМК (интервью имама Яхия кажы, статьи на muftyat.kz) конструируют образ «хорошего мусульманина» — благочестивого, лояльного государству, политически нейтрального гражданина, соблюдение законов для которого является «ваджиб амалом» (Yilmaz & Morieson, 2022).
В подразделе 2.3 «Секуляризм глазами мусульман» анализируются проблемы и точки напряжения (Коспанов, 2023). Признавая важность светскости для межконфессионального мира, верующие обеспокоены ограничениями. Подробно разбирается случай сентября 2023 года, когда более 150 девочек в Атырауской области не посещали школу из-за запрета платков, и заявление Президента К. Токаева о том, что «школа — образовательное заведение, а религиозные убеждения — личное дело». Это расценивается как «наступательный секуляризм» (Brubaker, 2012). Описывается отчуждение молодежи, ограничение частных медресе и растущий разрыв между официальной линией ДУМК и неформальными цифровыми лидерами мнений.
В подразделе 2.1 «Исламская идентичность в светском контексте» рассматривается постсоветский рост религиозной активности. На смену «культурному исламу» 1990-х годов (формула «быть казахом — значит быть мусульманином», Рой, 2004) приходит более осознанная и строго соблюдающая религиозность. Количество мечетей выросло с 46 в 1990 году до более чем 2700 к 2023 году (Central Asia Program, 2023). Открытие университета «Нур-Мубарак», приток зарубежной литературы (аль-Газали, Ибн Таймия) и обучение за рубежом сформировали новый исламский лексикон («харам», «сунна», «умма», «намаз», «фикх»). Исследования Музыкиной (2021) и Буровой/Кабдыгалиевой (2023) показывают континуум религиозности: около 7% считающих религию центральным элементом жизни, при более 80% верующих, что соответствует «посттрадиционному исламу» и «общественной религиозности без институтов».
В подразделе 2.2 «Освещение религии в СМИ» проведен контент-анализ порталов Kazinform, Tengrinews, Informburo, Nur.kz, Liter.kz, Kursiv. СМИ освещают праздник Курбан Айт и Рамадан позитивно как социально полезные события, но проявляют настороженность к нетрадиционным течениям, хиджабам и TikTok-блогерам. СМИ и ДУМК (интервью имама Яхия кажы, статьи на muftyat.kz) конструируют образ «хорошего мусульманина» — благочестивого, лояльного государству, политически нейтрального гражданина, соблюдение законов для которого является «ваджиб амалом» (Yilmaz & Morieson, 2022).
В подразделе 2.3 «Секуляризм глазами мусульман» анализируются проблемы и точки напряжения (Коспанов, 2023). Признавая важность светскости для межконфессионального мира, верующие обеспокоены ограничениями. Подробно разбирается случай сентября 2023 года, когда более 150 девочек в Атырауской области не посещали школу из-за запрета платков, и заявление Президента К. Токаева о том, что «школа — образовательное заведение, а религиозные убеждения — личное дело». Это расценивается как «наступательный секуляризм» (Brubaker, 2012). Описывается отчуждение молодежи, ограничение частных медресе и растущий разрыв между официальной линией ДУМК и неформальными цифровыми лидерами мнений.
Глава 3. Казахстанский секуляризм в сравнительной перспективе (стр. 28–38)
Третья глава сопоставляет казахстанскую модель секуляризма с моделями Турции и Узбекистана.
В подразделе 3.1 «Историческая траектория: от советского атеизма к управляемой светскости» прослеживается путь от сталинской репрессивной политики (Климович, 1933; Ro’i, 2000) до провозглашения светского государства в 1995 г. Отмечается период религиозного бума 1991–2000 гг. (более 1000 мечетей, возвращение обрядов жаназа, суннет, айт, связей с Египтом, Турцией, КСА) и последующий переход с 2000-х годов к жесткому регулированию и сдерживанию через ДУМК.
В подразделе 3.2 «Сравнение с Турцией» анализируется турецкий кемалистский лаицизм (laiklik) 1920-х гг. (упразднение халифата, закрытие медресе, создание Diyanet в 1924 г.) (Kuru, 2009; Yavuz, 2003). Рассматривается трансформация Diyanet при партии ПСР и Р. Т. Эрдогане с 2000-х годов в сторону «государственного исламизма» (рост бюджета в 3–4 раза, отмена запрета хиджабов). Подчеркивается, что Казахстан избегает жесткой идеологизации, используя ДУМК как бюрократического медиатора.
В подразделе 3.3 «Сравнение с Узбекистаном» описывается узбекская модель «государственного секулярного авторитаризма» при И. Каримове (Ro’i, 2000; Khalid, 2014), отличавшаяся массовыми репрессиями, закрытием мечетей и полным подчинением органа ДУМУз. Отмечается частичная либерализация при Ш. Мирзиёеве с 2016 г. Казахстан на этом фоне выглядит более гибким, избегающим массовых репрессий.
В подразделе 3.4 «Уникальные особенности казахстанского подхода» выделены 5 ключевых элементов: 1) Институционализация традиционного ислама как части этнокультуры; 2) Монополия исламского представительства через ДУМК; 3) Диалоговый подход через консультативные советы при Президенте и акиматах; 4) Регистрация и лицензирование как инструмент бюрократического допуска; 5) Мягкость к культурной религиозности при изоляции политизированной. Приводится Таблица 2, сравнивающая параметры секуляризма в РК, Турции и Узбекистане.
В подразделе 3.5 «Постсекулярные сдвиги и цифровизация веры» на основе концепции Ю. Хабермаса (Habermas, 2008) разбирается цифровая религиозность (YouTube, Telegram, TikTok). Отмечается, что новое цифровое исламское пространство является горизонтальным, транснациональным, персонализированным и динамичным. Блокировки сайтов государством не дают эффекта без создания качественной альтернативы и открытого диалога.
В подразделе 3.1 «Историческая траектория: от советского атеизма к управляемой светскости» прослеживается путь от сталинской репрессивной политики (Климович, 1933; Ro’i, 2000) до провозглашения светского государства в 1995 г. Отмечается период религиозного бума 1991–2000 гг. (более 1000 мечетей, возвращение обрядов жаназа, суннет, айт, связей с Египтом, Турцией, КСА) и последующий переход с 2000-х годов к жесткому регулированию и сдерживанию через ДУМК.
В подразделе 3.2 «Сравнение с Турцией» анализируется турецкий кемалистский лаицизм (laiklik) 1920-х гг. (упразднение халифата, закрытие медресе, создание Diyanet в 1924 г.) (Kuru, 2009; Yavuz, 2003). Рассматривается трансформация Diyanet при партии ПСР и Р. Т. Эрдогане с 2000-х годов в сторону «государственного исламизма» (рост бюджета в 3–4 раза, отмена запрета хиджабов). Подчеркивается, что Казахстан избегает жесткой идеологизации, используя ДУМК как бюрократического медиатора.
В подразделе 3.3 «Сравнение с Узбекистаном» описывается узбекская модель «государственного секулярного авторитаризма» при И. Каримове (Ro’i, 2000; Khalid, 2014), отличавшаяся массовыми репрессиями, закрытием мечетей и полным подчинением органа ДУМУз. Отмечается частичная либерализация при Ш. Мирзиёеве с 2016 г. Казахстан на этом фоне выглядит более гибким, избегающим массовых репрессий.
В подразделе 3.4 «Уникальные особенности казахстанского подхода» выделены 5 ключевых элементов: 1) Институционализация традиционного ислама как части этнокультуры; 2) Монополия исламского представительства через ДУМК; 3) Диалоговый подход через консультативные советы при Президенте и акиматах; 4) Регистрация и лицензирование как инструмент бюрократического допуска; 5) Мягкость к культурной религиозности при изоляции политизированной. Приводится Таблица 2, сравнивающая параметры секуляризма в РК, Турции и Узбекистане.
В подразделе 3.5 «Постсекулярные сдвиги и цифровизация веры» на основе концепции Ю. Хабермаса (Habermas, 2008) разбирается цифровая религиозность (YouTube, Telegram, TikTok). Отмечается, что новое цифровое исламское пространство является горизонтальным, транснациональным, персонализированным и динамичным. Блокировки сайтов государством не дают эффекта без создания качественной альтернативы и открытого диалога.
Заключение (стр. 39–41)
В Заключении подведены итоговые результаты исследования. Подтверждается, что Казахстан реализует модель «управляемой светскости», сочетающую формальный светский статус с жестким контролем через обязательную регистрацию, лицензирование литературы и монополию ДУМК. Отмечается двоякое восприятие секуляризма мусульманами и стремление СМИ сформировать образ «приемлемого» ислама. Подчеркивается среднее положение Казахстана между Турцией и Узбекистаном.
Сформулированы 5 практических рекомендаций: 1) Укрепление диалога между госорганами, ДУМК и независимыми представителями мусульман; 2) Расширение возможностей исламского образования и курсов в школах/вузах; 3) Снижение стигматизации религиозных практик (включая платки); 4) Разработка политики сотрудничества с цифровыми инфлюенсерами вместо репрессий; 5) Поддержка независимого мониторинга религиозной свободы.
Источники (стр. 42–44)
В разделе приведен полный библиографический список источников, использованных в исследовании. Список включает работы казахстанских и зарубежных исследователей (АбуКхалил А., Абдуллаев Н. и Смагулов А., Бурова Е. и Кабдыгалиева А., Кенжетаев К., Климович Л.И., Коспанов Р., Музыкина Г., Нуртазина Н.Д., Тастанкулов Е., Туйганов М., Abu Sulayman A., Al-Faruqi I., Al-Alwani T., Olcott M.B., Brubaker R., Cornell S., DeWeese D., Khalid A., Kuru A., Malik B., Ro'i Y., Roy O., Yavuz M., Yilmaz I. & Morieson N.), официальные документы (Конституция РК 1995 г., отчеты ДУМК), отчеты правозащитных организаций (Freedom House 2022, USCIRF 2023, Central Asia Program 2023), а также материалы с официального сайта Muftyat.kz.
Сформулированы 5 практических рекомендаций: 1) Укрепление диалога между госорганами, ДУМК и независимыми представителями мусульман; 2) Расширение возможностей исламского образования и курсов в школах/вузах; 3) Снижение стигматизации религиозных практик (включая платки); 4) Разработка политики сотрудничества с цифровыми инфлюенсерами вместо репрессий; 5) Поддержка независимого мониторинга религиозной свободы.
Источники (стр. 42–44)
В разделе приведен полный библиографический список источников, использованных в исследовании. Список включает работы казахстанских и зарубежных исследователей (АбуКхалил А., Абдуллаев Н. и Смагулов А., Бурова Е. и Кабдыгалиева А., Кенжетаев К., Климович Л.И., Коспанов Р., Музыкина Г., Нуртазина Н.Д., Тастанкулов Е., Туйганов М., Abu Sulayman A., Al-Faruqi I., Al-Alwani T., Olcott M.B., Brubaker R., Cornell S., DeWeese D., Khalid A., Kuru A., Malik B., Ro'i Y., Roy O., Yavuz M., Yilmaz I. & Morieson N.), официальные документы (Конституция РК 1995 г., отчеты ДУМК), отчеты правозащитных организаций (Freedom House 2022, USCIRF 2023, Central Asia Program 2023), а также материалы с официального сайта Muftyat.kz.